Нижний Новгород,
набережная Гребного канала

Тел./Факс: +7 (831) 432-22-50
park.pobedynn2012@mail.ru
Время работы: 9:00 - 21:00

ПАМЯТЬ. ПЛЕННЫЕ...

В трагические для нашей страны дни начала Великой Отечественной особенно тяжелой была судьба бойцов и командиров, попавших в плен к гитлеровцам. Еще вечером 21 июня 41-го никто из них и не думал, что не пройдет и нескольких недель, а для кого-то и дней, и он пойдет на Запад, но безоружный, в колонне под конвоем немцев, под лай овчарок. А дальше – кому-то муки и смерть, а кто-то сломается, и будет служить врагам. 

 

Тема плена советских солдат в нашей стране долгие годы не очень-то афишировалась и мало изучалась историками. Потому что плен, считалось, это, прежде всего, позор для солдата и особенно командира. А еще и потому, что в общей сложности за годы войны в плен попали более 5 миллионов советских солдат и командиров – по численности это почти вся предвоенная кадровая армия.

 

От плена не были застрахованы ни рядовые, ни генералы. По-разному попадали в руки врага бойцы и командиры…

 

«Если не встану – добьет…»

 

- Очнулся, что кто-то больно тычет мне стволом автомата в лицо, живой ли я, - рассказал Лукъян Корнилин, старший лейтенант из 409-го стрелкового полка. - Открыл глаза — надо мной стоит немец в каске. Как-то почувствовал, что немец еще подумал, не добить ли меня сразу… Он дал команду по-немецки, я понял, что  если сразу не встану — добьет. Поднялся, а шатает — еле на ногах стою. Закинули в грузовик, отвезли в Пропойск. Оттуда пригнали колонной в Бобруйск.

 

До плена Лукъяну Корнилину довелось воевать всего несколько дней. Его батальон, отступая, быстро таял.

 

- Боеприпасы почти кончились, с питанием стало туго. Донимала немецкая авиация, - вспоминает Лукъян Алексеевич. -  Бывало, самолет, не жалея патронов, гонялся даже за одним бойцом, оказавшимся в поле или на дороге. Во время одного такого налета меня сильно контузило разрывом бомбы. Никто меня из своих не подобрал, посчитали за убитого. А где-то на третьи сутки меня нашли немцы, видимо прочесывавшие местность. Два раза бежал из плена, один раз неудачно: приговорили к  расстрелу, но чудом остался живой. Долго били, и не так обидно бы терпеть от немцев, как от своих, предателей. Второй раз бежал удачно. Добрался до своих, снова воевал, но уже в другой части. Войну закончил в Чехословакии…

 

Никаких послевоенных репрессий, если не считать проверки СМЕРШем, Лукъян Корнилин на себе не испытал. Жил, как миллионы людей, работал.

 

Кстати, по немецким данным, только из концлагерей Германии и Западной Европы на 1 мая 1944 года бежали 66694 советских военнопленных. Точно общее количество бежавших из плена определить невозможно. Более 40 тысяч советских военнопленных сражались в отрядах Сопротивления в странах Западной Европы.

 

За долгие годы поисковой работы мне довелось встретить немало советских солдат и офицеров, которые попадали в плен и выжили.

 

 «Кто не мог идти, тех пристреливали…»

 

Из воспоминаний наводчика орудия Фоки Петрова:

 

— Часов в 8—9 утра 15 июля комбат приказал отступать. Наш отход наблюдал немецкий самолет. Орудия уходили последними, прикрывали пехоту. Когда подошли к Кричеву, адъютант комбата приказал занять здесь оборону. Наш расчет занял позицию на центральной улице, на правой стороне проезжей части, второе орудие установили на другой улице, так как ждали танки на дороге от станции Чаусы. Через некоторое время появились еще два орудия на конной тяге из другой части, адъютант комбата приказал занять оборону и этим расчетам. Они встали впереди моего орудия. Прошло несколько минут, начался обстрел, промчалась полуторка, стоявший на подножке незнакомый командир крикнул, что за ним идут немецкие танки. Видел, как снаряды попали в орудия, стоявшие впереди, как повалились там бойцы. Наш командир взвода, увидев это, приказал отступить. Выпустил последний снаряд, и побежали по улице, под свист пуль. Нас было трое, забежали во двор, оттуда через огород в овраг. Командира орудия и взводного я больше не видел, что стало со вторым орудием — тоже не знаю.

На другой стороне оврага стоял одноэтажный каменный дом, решили сходить туда. Жителей не было. Слазили на чердак, заглянули в подвал — искали что-нибудь поесть. В подполе нашли вареное мясо, поели и стали вести наблюдение. Изредка откуда-то из-за города стреляли пушки. Потом в лощине увидели танки, подумали, что свои — на их башнях были какие-то обозначения красным цветом. Пригляделись — немцы! В овраге увидели женщину с коровой, вышли к ней, спросили обстановку, она рассказала, что весь город занят танками. Спросили ее, как выйти из города, она указала путь по оврагу. Пошли, встретили старика, он показал направление — через конопляное поле. Прошли его, оглянулись на город, у овина увидели женщину, она сказала, что недавно здесь проехали мотоциклисты. Показала нам бойца, дремавшего в овраге. Прошли сады, в ямках в овраге встретили и подняли еще несколько бойцов. Собралось нас так семь-восемь человек. Солнце закатывалось. Увидел нас какой-то пожилой мужчина, подошел, стал угощать водкой из четвертинки. Но надо было идти дальше, и, прежде всего, пройти под мостом, который было видно вдалеке. Один из нас сходил на разведку, рассказал, что на мосту стоит немец. Ночь решили провести в саду, рассчитывая на наступление наших войск. Лежим под липой, подошла женщина, расспросили ее об обстановке в городе. Рассказала, что в Кричеве полно немецких автомашин, а мосты взорваны. Немецкие патрули задерживают всех мужчин. Принесла нам каравай хлеба, разделили поровну. Попросили женщину принести нам гражданской одежды. Она принесла пиджачки, брюки, рубашки. Рано утром пошли на другую сторону оврага. Один из нас пошел искать, где бы там, в овраге, попить, и его остановил немец с автоматом. Вижу, поднимаются оба к нам. Залегли в траву, поползли, но немец направил на нас автомат, закричал, и пришлось подняться. Повел нас всех через двор хозяйки, она еще успела дать нам по кружке молока. В садике стояли машины и полевые кухни, там уже сидели несколько наших бойцов. Немцы-охранники приказали сесть на траву, подкинули кусочки заплесневевшего хлеба.

Потом всех нас, а набралось человек двадцать, повели к реке. Немцы подогнали к реке спецмашины с понтонами, заставили нас толкать их в реку. Сначала нас держали во дворе сельпо, потом перегнали на территорию цементного завода. В начале августа погнали в Могилев. Перед началом движения немцы объявили, что нас здесь пять тысяч человек.

Из Кричева до Могилева шли несколько дней. На ночь останавливались вблизи деревни или на удобном для охраны месте. Видимо, население знало, что должны проходить колонны с пленными, женщины клали на дороге овощи, чтобы мы могли их брать, не выходя из строя. Немцы предупреждали, чтобы не брали, будут стрелять, но мы все равно хватали на ходу. Кто стер ноги и не мог идти, тех немцы пристреливали. Помню, как шли по деревне, и из окна дома женщина высунула руку с куском хлеба. Из колонны выбежал один пленный, и конвойный застрелил его в спину из маузера. Помню, как одного нашего немец пристрелил, когда тот присел на обочине переобуться. Побеги были, но я лично не видел. Может быть из других колонн. Иногда, когда проходили лес, была слышна сильная стрельба из автоматов.

В Могилеве нас держали около Дома Красной Армии, рядом с Днепром. Офицеров, попавших в плен в форме, держали отдельно. Некоторые младшие командиры маскировались под рядовых. После Могилева — Орша, Ново-Борисов, затем Германия. В начале октября нас вывезли на юг Германии, в Шварцвальд. Работали под горой, пробивали тоннель. Здесь меня сильно избили, чудом остался жив. В феврале 42-го, опухшего, меня отправили в лазарет. В мае, после поправочного лагеря, направили на сельхозработы, затем оказался в Лотарингии, на угольных шахтах. Освободили нас 14 апреля 45-го американцы, а когда выехали в советскую зону Германии, то был зачислен писарем в минометный полк. Демобилизовали в мае 46-го…

 

Может быть, Фоке Петрову повезло, но плен никак не сказался на его послевоенной жизни.

 

Удалось выжить

 

Вспоминает Василий Гоев, санинструктор 497-го гаубичного артполка:

— Перед прорывом из окружения в середине июля 41-го у нас скопилось очень много раненых, 130 человек. Эвакуировать их было невозможно, поэтому разместили всех в лесной деревне. С ранеными оставили меня и санинструктора Григория Маличева. Полк пошел на прорыв, а мы остались здесь, с ранеными, на три месяца… Помогали нам местные жители, всем, чем могли. Прятались мы в школе. За три месяца выздоровели и ушли в партизанские отряды или через линию фронта 107 человек. Умер только один человек, политработник, мы его схоронили в лесу. А 14 октября 41-го 23 человека тяжело раненых, некоторые были инвалидами, и нас, медиков немцы взяли в плен… Сначала был лагерь в Кричеве, на территории цементного завода. Начались ужасы и кошмары… Затем лагерь в Могилеве, а потом 326-й штрафной лагерь в Эльзас-Лотарингии. В декабре 44-го нас освободили американцы…

 

Недолго довелось воевать лейтенанту из 238-го отдельного противотанкового дивизиона Ивану Федосееву: попал в плен под Чаусами. Концлагерь в Могилеве, затем в Германии. Удалось выжить. Вернулся домой, работал, увлекся скульптурой и стал автором первой скульптуры Василия Теркина…

 

Похожей была и горькая судьба наводчика орудия из этой же части сормовича Александра Мельникова. В плену, едва пришел в себя после контузии, задушил охранника и организовал побег нескольких десятков наших бойцов. Был пойман, расстрелян, но остался жив, заваленный трупами в траншее. Вскоре снова попал в руки фашистов, и начались у него долгие четыре года нечеловеческих страданий в гитлеровских концлагерях сначала в Германии, а затем в Норвегии. И опять же, вопреки досужим домыслам, что всех военнопленных без разбора наши власти отправляли в ГУЛАГ, его судьба сложилась вполне нормально для того времени: после освобождения служил в армии, демобилизовался, работал.

 

«Я застрелиться не успел…»

 

Даже командир части в определенных обстоятельствах мог довольно легко оказаться в плену.  

 

Вспоминает командир 278-го легко-артиллерийского полка полковник Трофим Смолин:

- В середине августа мы оказались в глубоком окружении, всем полком к своим нам было не выйти. Решил, что будем выходить группами. Приказываю: технику вывести из строя, коней распустить, каждому командиру вести свое подразделение.

Шли мы человек десять, вскоре осталось только четверо. Однажды под утро, еще спали, в лесу, сквозь сон слышу — автоматная очередь совсем близко. Поднял голову — немцы! Со мной лежал инструктор политотдела полка, вот забыл его фамилию, он успел застрелиться, я смотрю: батюшки мои, в голове дырка и мозг течет… Я застрелиться не успел: автоматчики уже рядом…

 

За войну Трофим Смолин прошел несколько лагерей смерти. Чудом остался жив, когда за отказ служить во власовской армии был приговорен к расстрелу.

После войны полковник Смолин был восстановлен в звании и даже получил орден Ленина за летние бои 41-го.

 

Кстати, за годы войны в плен попали или сдались 80 советских генералов и комбригов. Пятерым из них удалось бежать. Погибли в плену 23 генерала, 12 перешли на сторону противника. Семь генералов, побывавших в плену, были расстреляны по приговору военного трибунала, 26 – восстановлены в правах.

 

«Кто не хочет сдаваться – за мной!»

 

В судьбе многих фронтовиков были моменты, когда приходилось выбирать: плен или смерть.

 

Вспоминает Иван Дзешкович, лейтенант, командир минометной батареи 624-го стрелкового полка:

— Октябрь 41-го, выходим из окружения. Впереди - обыкновенная ложбина, ничего подозрительного. Впереди, наверное, и разведка наша шла. По сторонам стога стоят, как вдруг из этих стогов выползают два танка. Оглядываюсь в другую сторону — и оттуда два танка, лоб в лоб. Может быть, шли и еще, но мне не было видно. На танках солдаты в нашей форме, кричат: «Мы вас встречаем!». Но танки-то немецкие! Потом они подъехали поближе и с танков кричат на ломаном русском: «Сдавайтесь! У вас безвыходное положение!». Мы не успели даже ничего сообразить…

 

Из воспоминаний сормовича Василия Свиридова,  командира штабной батареи артиллерийского полка, подполковника в отставке:

— Мы шли тогда в голове колонны полка, примерно с батальон. Те, кто был сзади, успели убежать, а мы оказались зажатыми с обеих сторон. Успели развернуть орудие и один танк даже подбили, но дальше сопротивляться не было никакой возможности: танки всех нас согнали в кучу и вот-вот начнут давить. Началось — «Спасайся, кто как может!». Одни отстреливаются, другие бегут, но автоматчики бьют вдогонку. Гляжу, танкисты согнали нас в кучу и уже начинают в колонну строить, и команды по-русски отдают, сейчас и до меня очередь дойдет. Кто на лошадях был — убежали, а мою кобылку еще раньше съели. Что делать? Кричу: «Ребята! Кто не хочет сдаваться, за мной!» Побежали за мной человек пятнадцать из колонны, немцы стреляют вслед из автоматов. Я припустил изо всех сил, все же до войны был чемпионом Киевского военного округа по бегу. В общем, семеро нас спаслось из пятнадцати…

 

Из рассказа Александра Шкурина, начальника особого отдела 624-го стрелкового полка:

— Один немецкий танк мы подбили, но другие стали давить подводы с ранеными. Я закрыл глаза, чтобы не видеть этот ужас… Сопротивляться против танков тут было бессмысленно. Я и несколько бойцов на лошадях галопом помчались к лесу. Один танк нас заметил и стал перерезать путь, стреляя из пулемета. Но к нашему счастью, не попал, а мы спустились в яму. Над головой пули свистят. Я знал, что мне в плен сдаваться нельзя, но могу быть тяжело ранен. Вытащил из планшетки секретные документы, хотел их сжечь и застрелиться. Потом вижу — танк прекратил стрельбу, и я галопом выскочил из ямы к лесу. Танк начал стрелять, но я был уже далеко. Лошадь была сильно напугана, спотыкалась, и я три раза падал, но лошадь тут же останавливалась, опускала голову, и я снова брался за уздечку. Не помню, сколько прошло времени, но я оказался на опушке леса с одним солдатом. После долгих поисков по лесу, а кругом уже лежал снег, и на деревьях иней, мы, наконец, нашли своих из полка — и командира, и комиссара, и других. Радости не было конца…

 

Одни, потеряв возможности вести бой и, главное, волю к сопротивлению, выбирали плен и поднимали руки вверх, другие старались использовать малейший шанс, чтобы, пусть и рискуя тут же погибнуть, но выйти к своим, чтобы воевать дальше.

 

Справка: по данным Управления уполномоченного при СНК СССР по делам репатриации в 1941 году в плену оказались более 2 млн советских солдат и командиров (49 % от общего количества попавших в плен за годы войны), в 1942 году – 1 млн 339 тысяч (33 %), в 1943-м – 487 тысяч (12 %), в 1944-м – 203 тысячи (5 %), в 1945-М – 40,6 тысячи (1 %). Вернулись домой из плена – 1 млн 836 тысяч человек, из них, как пособники немцев, получили срока в ГУЛАГе – 234 тысячи (каждый 13-й), эмигрировали на Запад – 180 тысяч человек. В формированиях германской армии и полиции служили 250-300 тысяч советских военнопленных.

Всего, по данным Генштаба Советской Армии, попали в плен и пропали без вести – 4 млн 559 тысяч советских солдат и офицеров, по немецким данным – 5 млн 270 тысяч.

Только за одну ночь 20 октября 41-го в Смоленске гитлеровцы расстреляли 5 тысяч советских военнопленных. У поселка Дарницы под Киевом фашисты закопали 68 тысяч трупов советских военнопленных. В лагере № 133 под Алитусом замучено 35 тысяч советских военнопленных, в немецком лагере Цейтхайм – 140 тысяч. Этот перечень мест гибели пленных можно продолжать очень долго… Только с ноября  41-го по январь 42-го, по немецким данным, в концлагерях от голода умерли свыше 500 тысяч советских военнопленных.

По данным Генерального прокурора СССР Р. Руденко, в общей сложности в фашистском плену погибли 3 млн 912283 советских военнопленных.