Нижний Новгород,

набережная Гребного канала,

Парк Победы

Тел./Факс: +7 (831) 432-22-50

Солдатская правда

  Анатолий Михайлович Ларин и его жена Александра Гавриловна – удивительно счастливая пара. Они встретились на заводе «Теплообменник» после войны, поженились и с тех пор всегда вместе, все создавали своими руками.

   Анатолий Михайлович прошел войну солдатом и спустя много лет  сохранил военную выправку, молодцеватость бравого танкиста и лихого гармониста.   Про таких, как он, говорил великий русский полководец Суворов: «Там, где пройдет олень,  пройдет и русский солдат. Там, где не пройдет олень, все равно пройдет русский солдат».    

  У Анатолия Михайловича есть диковинные награды, похожие на рыцарские гербы. Он их заслужил, освобождая Европу от фашистов. 

 - Анатолий Михайлович,  как вы попали на фронт? Шестнадцатилетних  на войну не брали!                                                                                                                            

- Это советская пропаганда говорила, что не брали. В нашей деревне во Владимирской области всех брали. У моей матери был туберкулез легких, и нас трое  – брат с 1925 года, я с 1926 года и сестра 1931 года рождения. Когда началась война, все говорили, что у нас четверо нетрудоспособных – на фронт лишака не возьмут. Ничего, отца сразу же забрали.     В 1941 году его взяли, а в феврале 1942 года  похоронка пришла.

    А мать послали на молотилку, в самую пыль и грязь. Она два дня там подавала, а потом все разъело, и пошла кровь. Ее привезли домой умирать. Она лежала и все ждала отца. О похоронке мы ей не сказали - соседка проговорилась. Мать взяла похоронку, села, слезы потекли: «Слава Богу! Теперь мы будем вместе». И наутро умерла.

    Мы остались одни, все несовершеннолетние. Хозяйство легло на меня: корову доил, ухаживал за ней. И вдруг в 1942 году налогами нас обложили – только мяса надо сдать 30 килограммов! А мы трое без родителей! Старшему брату исполнилось 16 лет, поэтому обязан платить налоги.

     Брата решили отдать в ФЗО, потом направили на Урал, он получил бронь. Тут начался призыв мстить за родителей. Брат в 1943 году пошел на фронт, и его тоже убили. Они с отцом совсем рядом лежат, я был на их могилах  в Смоленской области и в Белоруссии.               В октябре 1943 года меня призвали. Я спросил в военкомате, что будет с моей сестрой 12-ти лет? Мне ответили: в детдом давай! Я пришел домой, говорю: «Зоя, тебя в детдом!». – «Не пойду!». Так она одна и осталась.

  Я попал в 15-й танковый полк во Владимире. Учился на заряжающего, помощника механика-водителя. Окончил на отлично, потому что обещали три дня отпуска. Но, как водится,  не дали. Я ухитрился, обошел часовых и убежал. Пришел в деревню проститься, взял гармонь – иду на фронт! Народ собрался со всей деревни. Потом Варька Еремина прибежала, кричит, что меня ищут солдаты. Пришел в часть, а уже все на плацу. Дежурный на меня накинулся: дезертир! Смотрю, а там еще таких же, как я, шестнадцатилетних мальчишек,  человек восемнадцать. Тоже опоздали.

- Где были ваши первые бои?

 -   На автозаводе мы получили самоходные орудия СУ-76. Нас погрузили и повезли на фронт, под Ковель. Еще на танкодроме в Чугуеве нам показали немецкого «Фердинанда». У него броня 120 мм, а у нас только 40. У него пушка бьет на 2000 метров, а мы только на 600. Думаю: вот воевать-то с кем придется!

    В Ковеле мы поддерживали пехоту навесным огнем. Освободили, потом в  с 1-го Украинского нас перебросили на 1-й Белорусский фронт. Мы освобождали Хелм, продвигаясь по территории Польши к Люблину.  Там увидели что-то непонятное: бараки, заграждения из проволоки, столбы в четыре метра и народ в полосатых робах. Оказывается, это был лагерь смерти Майданек. Туда каждый день привозили по 12 вагонов, полностью набитых людьми, их травили газом и по конвейеру отправляли в печи. А золу вывозили на удобрения.

    Ближе к Варшаве нас разбомбили, и  мы укрылись в лесу. Приехала целая делегация поляков, нас выстроили и объявили: кто хочет помочь польской армии? Начальство сказало: поможем, и начали отбирать лучших. У меня был отличный аттестат, и меня отобрали.  Мы отправились  назад к Хелму и  начали готовить танковые  экипажи поляков. Они сперва в танки не больно шли, но заставляли их.

-  Смотрели мы польский фильм «Четыре танкиста и собака»!

- Это сказка.

- А как на самом деле вы воевали вместе с поляками?

-  Приехали в польскую армию. Помню, в первую ночь в землянке спим, дневальный вбегает: «Побудка!» Мы перевернулись и дальше спим. Второй раз кричит: «Паны, побудка!» В третий раз старшина его взял и выкинул: какая, мол, тебе будка! видишь, мы спим! А у них, оказывается, побудка означает подъем.

     Меня поразило, как один поляк выступал перед ротой и говорил: «Вы, русские, предатели! Вы предали нас! Вы подписали пакт  с Риббентропом!».  Потом его посадили и расстреляли.      Поляки нам говорили и   про Катынь. Мы тогда опешили: о чем они говорят?  Мы аж в ужасе были: как это так, у нас политика вроде другая.

   Поскольку мы воевали вместе, экипажи были смешанные, но командовали танками русские.   Под Варшавой мы пошли в наступление, потом в прорыв, окружили Познань и  направились к Одеру.  Мы там сделали переправу. У  меня медаль за Одер. Потом нас переправили обратно на 1-й Украинский под Дрезденом.

   Расскажу, как форсировали реку Нейсе. Утром ударила наша артиллерия,  смела все, и мы пошли. Откуда немцы  взялись – бьют и все. Потом авиация налетела. Нас пошло 212 человек, осталось только 42. Всем, кто остался жив, дали медали.

     Переправлялись мы на плоту,  ближе к берегу под плот попал снаряд, и нас перевернуло. У меня был крупнокалиберный пулемет, а в пулемете 32 килограмма. Я его удержать не могу, он тянет меня на дно, и сырая одежда тоже. Я выскочил и стал добираться до берега. На берегу младший лейтенант Жовниш, поляк, спрашивает: «Где пулемет?» А бомбят так, что я оглох и не понимаю ничего.  – «Доставай пулемет! Почему бросил?». Я говорю: «Что ж мне, тонуть тогда? Я ж его не вытяну!».    Но мы заранее деревянный чурачок к пулемету привязали, солнышко ярко светит и он на волнах качается.

- Надо же догадаться!

-  Так влетит за пулемет! Жовниш увидел: « Вот он! Пошли!». Правда, он вперед, и я за ним вытаскивать пулемет.

    Недалеко от деревушки немец пошел в атаку, мы начали отбиваться. Потом смотрим, восемь танков появились. Начали нас утюжить. А у нас танков-то нету. Мы окопались и вызвали «Катюшу». Пришлось отступить к  крутому берегу, я занял позицию с правого фланга, а другой пулеметчик – с левого. Так мы и держались до темноты. В два часа нас сменили. Но я до того продрог, одежда сырая, на улице всего девять градусов, а вода еще холоднее. Пошли чирьи по всему телу. Замучили потом.

    Брали мы Дрезден, попали  в окружение, нас выручала Кантемировская танковая  дивизия. Помню, когда отступали,  в  госпитале остались врач и две сестры. Когда вернулись, госпиталь был сожжен, врач и сестры рядом лежали убитые. Потом наш  1-й Краснознаменный Креста Грюнвальда танковый корпус  участвовал в штурме Берлина,  и меня наградили Серебряным  Крестом.

- Тяжелые  были бои?

- Я что скажу, у нас было двести с лишним танков, через месяц  - только 28. В нашем полку осталось только два танка. Я остался жив случайно. Когда немцы начали подтягивать войска к Берлину, на Шпрее три танка отбивались, пехоты было мало, и наш полк бросили туда. 

   Мы шли лощиной и, выезжая, услышали: «74-я прикрой 75-ю!». Мы с командиром посмотрели, а она горит! Командир Лазаревич приказал мне  уничтожить противотанковую пушку справа. Я навел и приготовился  к выстрелу, но тут снаряд попал в башню, а осколок брони – мне в руку. Я уже наводить не мог, тогда механик пошел прямо и раздавил эту пушку. За этот бой мы получили «Знак Грюнвальда».

    Я направился в госпиталь перевязать руку, а они пошли вперед к Шпрее, и весь наш экипаж сгорел от прямого попадания. В полку нас было 84 человека, осталось 9. 

     В самом Берлине не было линии фронта. Помню, я сидел на броне, играл  на аккордеоне «Светит месяц», и вдруг тревога: где-то эсэсовцы не сдаются. Я на самоходке шел четвертым. Смотрю, из пятиэтажного дома – пламя, оттуда огонь открыли,  и сразу впереди три наших танка загорелись.  Я механику кричу: « Стой! Заворачивай назад!»  И выпустил шестнадцать снарядов прямо в окна дома. Ну и огонь сразу прекратился.  После мы пошли на Чехословакию.

   - Вы стремились совершить подвиг, стать героем?

    - Не думали мы о подвигах!  Солдатам редко дают Героев, дают руководителям. Вот  форсируем реку: переправились, закрепились – куда нам деваться, если немец прет? В воду? Все равно погибнем, нас расстреляют. Думаешь, ну и – убьет, так убьет! Вот такое на фронте.

    Я даже раз вслух сказал: убило бы что ли! Изморось со снегом, все мокрое, ноги отекли. На привале: « Ларина в штаб!»  Прихожу, особист с наганом: «Ты что, паникер, что панику разводишь!»  Тут же сообщили в особый отдел, у них везде агенты, друг за другом следят. Мне: «Иди, только еще слово скажешь - пристрелю!»

- Где вы встретили День Победы?

 - Под Прагой, на станции Мельник. 7 мая в 3 часа нам  Варшава по радио объявила о капитуляции Германии. Но наши не признали такую капитуляцию, потому что она была подписана только с Англией,  Америкой и Францией.  И вот уже 8 мая Кейтель с Жуковым подписали акт о капитуляции Германии, об этом сообщили вечером, а 9-го мая стали праздновать День Победы. А бои шли до 29 мая, еще не сдавались немцы.

- - А вы Жукова видели?

-  Мы повезли ему секретный пакет вдвоем с Мироновым из Горького. Приехали в замок, где был подписан договор о капитуляции Германии. Нас провели и посадили около двух здоровых дубовых дверей. Мы сидим, ждем Жукова. Выходит майор и хочет пакет у нас забрать. А мы настаиваем, что пакет адресован Жукову. Вроде сам Жуков должен к нам прийти. Майор забрал пакет, и старший лейтенант повел нас на квартиру. Утром нам был ответ, и мы поехали в свою часть. Так я на Жукова и не посмотрел.

- Что было с вами после разгрома Германии?

- Нашу часть должны были отправить в Японию. Но начальник штаба сказал, пока мы едем со скоростью движения 15-17 километров в час, война закончится. И нас послали на Бандеру.    Бандеровцы не пропускали наши войска по Западной Украине,  полтора года мы с ними на бронепоезде воевали в районе Ровно, недалеко от Львова. Самое гнездо бандеровское. У них даже артиллерия была.

   Сталин издал приказ: кто из них сдастся, не будет наказан. Деревни стали выселять. Тех, кто сдался, послали в истребительный отряд. Мы с ними вместе воевали. Последние бандеровцы были уничтожены в 1956 году.

     Потом я служил в 8-м  дивизионе под Брянском, и еще три года снимался в фильме «Сталинградская битва» - и за немцев, и за наших, и за гражданских. Каждый день нас  снимали на Волге, на Мамаевом кургане.

- Значит, после войны вы еще долго оставались в армии. Когда вас демобилизовали?

   - В 1950 году. И как демобилизовали, это же  сообразить надо было: в старой одежде отправили воинов - как будто мы не воевали, не заслужили. Таков был приказ министра обороны. Я все время думаю: надо же, паразиты!  Через столько лет  я вернулся домой: дом весь разграблен, сестра в городе, кто покормит картошкой - и хорошо.

- Вы приехали без денег, без питания, без крова над головой?

-Мне дали как солдату 27 рублей 20 копеек. Пошли с ребятами, купили литра полтора красного вина - на белое не хватило. Еще дали на два дня паек,  этим пайком и закусили. Я сел в поезд, и голодный поехал к тетке. Она устроила меня на  завод «Теплообменник», дали общежитие. Здесь я и остался. Влюбился, женился, так и живу.    

Здесь  сами обрастали хозяйством, никто нам не помогал.

- Хочу спросить Александру Гавриловну, а как  жили в тылу во время войны?

 А.Г. :  - Я еще училась, а летом  три месяца работали в колхоз. В первую бомбежку погиб мой брат около Дворца им. Ленина. Он был старше меня на год, учился в техникуме и их посылали рыть окопы. 4 ноября 1941 года была первая бомбежка.

    Мы брата долго разыскивали, никто ничего нам не сообщал, хотя при нем были все документы, только через двадцать дней мы что-то смогли узнать. До сих пор нам неизвестно, где его схоронили, а белье и одежду отдали. В правом боку на пальто была огромная дыра.

   Моя старшая сестра работала на автозаводе  грузчиком за мужиков, когда их всех забрали в армию. Простудилась и через три дня - 28 января 1942 года - она умерла от крупозного воспаления легких. Ей было 24 года. В самом расцвете молодости. Мои братья были на фронте.

- Часто бомбили наш город?

А.Г.: - В первый раз  - 4,5,6 ноября 1941 года. На следующий год тоже бомбили перед октябрьскими праздниками. В первую бомбежку я стояла в очереди за растительным маслом, тогда за всем очереди были. Мы выскочили из магазина и глядели: самолеты летят немецкие. Низко-низко летели  и прямо на автозавод. Потом шум, грохот, осколки, мы бегом в барак. Накануне мы сделали окопы, чтобы прятаться. Бомбоубежища строили заранее, еще до войны. Все знали, что будет война.

- Анатолий Михайлович, вы в войну впервые попали за границу, что вас поразило в чужой жизни?

- В Польше было примерно как у нас .  А когда вошли в Германию, удивила безлюдность - ни одного человека, только  коровы ходят, поросята гуляют.

  Однажды в поселке мы заняли оборону. Там мельница была, и  мы поселились в четырехэтажном доме. Мы с  Николаем дежурили . Начало светать.    Вшей-то полно было, а они боятся холода. Я в тамбуре за загородкой шинель и китель расстегнул, туда холода нагнал,  вши и попадали. А то мука была, я весь чесался. Тут слышу, кто-то разговаривает. Я глаза поднимаю – немцы идут! Человек восемнадцать. Сразу крикнул, и они открыли огонь по дому. Оказывается, это разведка была, они ушли в лес.      

   Так я в первый раз близко повстречался с немцами. А то мы людей  и не видели: подавляли огневые точки.   До Одера мы народу  не встречали, приходишь, все пусто.  Первыми увидели четырех старух и двух стариков. Они испугались, что их убьют. А старшина засмеялся: да сами помрете!

-  Правда, что шли в бой за Родину, за Сталина?

  - Пехота кричала «Ура!», а мы же в танках – все закрыто.  Врут все, потому что ничего не слышно. Может, какой политрук выкрикнул что-нибудь. Представьте себе, артиллерия бьет – так там был ад! Под Вислой мы только в прорыв вошли, а кто прорывал оборону – там же на каждых четырех метрах стояло наше орудие! И у немцев было не меньше. Все орудия били, и еще самолеты бомбили.  Кричи – не кричи, кто услышит?

- Страшно было?

- Конечно. В танке еще не больно. А помню в 30-ти километрах от фронта мы шли колонной, и аккурат «мессершмитт»  очередь  дал, и Феде всю грудь распахал. Как посмотрели мы на это…

    А потом на Шпрее ведь наши танки пошли по трупам. А куда деваться: если мы остановимся или повернем, с нами то же самое будет. На войне, как на войне.

-  Первые погибали, чтобы стать дорогой для следующих?

-  Когда начинают наступать, бьет артиллерия и минометы. Кто по первым, кто по последним, чтобы на помощь не пришли. Это как в аду, жутко, конечно. Мы знали, раз товарищи не пришли, значит, сгорели. У меня друзей много погибло, наверно, половина  моих одногодок.

- Ваши взгляды на жизнь изменились после войны?

- Мне не нравился этот строй. Я посмотрел, поляки в колхоз ни за что не пойдут. Я, говорит, захотел - лошадку запряг и поехал, я работаю сам. А у вас все по звонку, по приказу – надо или не надо. Я, говорит, вольный, а вы – невольники.

  Нам много рассказывали про угнетенных батраков. Я и не знал, как они выглядят.  А вот как: пасутся шесть коров, я спрашиваю: «Чьи это коровы?». – « Мои».  «А ты кто?». – «Рабочий, батрак». А у нас одну корову не прокормить! Домов деревянных там не было и скособоченных тоже – все двухэтажные с электричеством, с водопроводом и на скотном дворе пол зацементирован.

  Мне кажется, что раньше и День Победы не праздновали, потому что Сталин побоялся, что его снимут и поставят Жукова. Жуков был во славе, и многие генералы видели, как живут в Европе. Потому начались гонения на Жукова и на нас, фронтовиков,  тоже. Сначала за ордена и медали платили деньги, потом отменили. Никаких льгот не стало. Некоторые от обиды бросали награды, раз так с ними поступили.

   Везде была цензура. Во-первых, наших убитых показывать было запрещено. Где вы видели, чтобы показывали наши потери на фронте? А после боя специальные роты сколько собирали наших убитых солдат!

    У нас был 227-й приказ «Ни шагу назад!». Это знаешь, что такое? Вот у тебя даже снарядов нет, патронов нет, все равно сиди, пока не дали приказ. Хоть тебя  раздавят – ничего! Сзади НКВД было. 27 дивизий НКВД стояли сзади с пулеметами, чтобы мы шли в атаку. Да еще водки нам давали. Вот какие дела.

- Простые русские солдаты были впереди, а они сторожили.

- Меня племянница спросила, где вы спали? Я даже рассмеялся: да где ж на фронте спали – на земле или в танках.

- Не было никаких палаток или казарм?

- Представь себе, если дивизия наступает – там 27 тысяч человек! Так и сидишь в окопе, заменят -  пойдешь, погреешься. У нас хорошо был брезент: мы его на землю постелим и сверху накроемся. Дневальный время от времени велит перевернуться, чтоб не застыли. Были плащ-палатки. Но в окопе сидишь, скажем, 12 часов, идет дождик со снегом, внизу грязь и вода, все на тебя течет. Сушиться негде. Я до сих пор ноги лечу - прошло 65 лет, а все нарывают.

- Как вас кормили?

- Как везде, только на фронте давали хлеба побольше на 50 граммов. По 1949 год была фронтовая норма и ее не добавляли, мы всегда впроголодь были. В августе 1949 года хлеба добавили, немножко крупы и масла. А так все время ходили полуголодные.

-  В стране после войны везде голод был.

 - До войны тоже не жили хорошо. У нас семья покрепче была, мы ржаной хлеб ели досыта. А  рядом жили Коробковы, Гуськовы -  у них пайки были, по кусочку.  Как начали колхозы создавать, пошла голодовка - в  1932 –м, в  1934-м.  Жена моя из Саратова, от голода ее привезли сюда. Так и называли их – саратовские голодранцы. Там хоть и урожай был, но не давали. В того, кто на поле колоски собирал – прямо стреляли, а за колоски давали пять лет. Что они,  сытые что ли шли колоски собирать?! Жутко, конечно.

- Анатолий Михайлович, конечно, мы должны знать правду. Самое важное, что вы, ветераны, учите нас правильно относиться к этой правде – без ожесточения, ненависти и самобичевания,  показываете нам личным примером, что с этой правдой можно жить честно и по совести, сохраняя силу духа русского солдата. Спасибо вам за это.

- Жизнь япрожил так ничего. Работал на заводе, влюбился, создал семью. Я спортивный был и все время занимался общественной работой. Ушел на пенсию -  балконы строил, дачу. Никто нам не помогал – все сами. Детей вырастили, есть и внуки, и даже правнучка.

 Автор: Светлана Трифонова.